А почему это у «деревенщика» музей в городе, спросят скептики. А как же знаменитая беловская Тимониха, о которой он так много написал и в окрестностях которой похоронен? Я был в Тимонихе несколько лет назад. Из Вологды мы ехали туда часов пять, по пути остановились перевести дух в одном из сел — бездорожье сильно выматывает. А когда прибыли в ладную деревню, то не застали там ни души. Не было там Ивана Африкановича с его конем: «Перме-ен?…Замерз?». И жены его Катерины не было. И других героев беловских повестей и рассказов — тоже след простыл. Остались одни холмы, восстановленная Беловым церквушка, кладбище, где, как заметил еще сам Василий Иванович, не лежат мужчины: не вернулись с войн…

И дома — ровесники Белова, кое-где остались, хоть и дышат на ладан. И бани по-черному… Это сегодня всех, с кем не смогли договориться, отправляют в бан, а раньше — шли с человеком в баню, там все свои.

В музее-квартире Белова в Вологде тоже баня есть… Хорошо, не баня — сауна. Писатель ее сам сделал в небольшой нише в просторной ванной. Раньше гостей сюда не пускали. Так — есть и есть, этой информации посетителям было достаточно. Но потом решили — без парилки образ Белова будет неполным. Друг писателя, Анатолий Заболоцкий, принес веничек, которым Василий Иванович выбивал «коросты повседневности».

… Эту квартиру на Октябрьской писатель получил после долгих скитаний по вологодским квартирам, в 1987 году. До этого на этих 144 квадратных метрах тоже жил не абы кто, первый секретарь Вологодского обкома КПСС (губернатор по-нашему) Анатолий Дрыгин. Он писателям благоволил, как мог поддерживал, при нем литературная «вологодская школа» расцвела и больше уже никогда такого подъема не знала. Виктора Астафьева, приехавшего в Вологду на житье-бытье Дрыгин лично встретил на вокзале, где сразу вручил ключи от квартиры.

Любимого Белова он тоже не мог обделить…

В гостиной у Белова — телевизор, «видик», пианино «Десна», но тут же эпоху советско-перестроечную поджимает та другая, в которой жил «оккупант его сердца и головы» Пушкин… Чего стоит только люстра в стиле ампир. Или вот Библия — современница все того же Александра Сергеевича.

Из более близких к Белову эпох в квартире коллекция грампластинок. Когда на любимом патефоне сломалась иголка, писатель расстроился. Подарили музыкальный центр, но «искусственный звук» писатель не признал.

Идем в святая святых писателя. В его кабинет. На большом письменном столе, выкупленном в одной из редакций, следы огня. Белов сжег здесь пьесу о грехопадении первых людей. Однако спустя время еще один вариант рукописи был обнаружен в той же квартире, называется «Не спи на заре» (другой вариант — «Не спи на закате», существенная, если вдуматься, разница). Исследователи могут ее прочитать, а вот издавать родственники Белова не разрешают — если рукописи в руках автора горят, значит есть на то причины.

В том же кабинете — обилие икон. Всего их в коллекции музея — 13.

Белов не думал никогда их собирать, но однажды нашел в сарае образ с «печальными глазами», принес домой. Дальше иконы уже знали, где их не обидят… Ему отдавали почерневшие доски, а он их реставрировал. Даже когда еще не вернулся к Богу — чувствовал, что в этих красках, в этих взглядах — корневая связь с той страной, которую он не знал, но по которой тосковал…

В правом углу кабинета — образ «Введение во храм Пресвятой Богородицы». Василий Иванович сам его туда поставил. И под ним же скончался 4 декабря 2012 года, в день, когда Церковь вспоминает событие, изображенное на иконе.

Что еще цепляет взгляд в его кабинете? Телефон. Какой номер, спрашиваю, как позвонить в квартиру Белова? Говорят — никак, уже отключен, но даже спустя много лет после смерти писателя, кто-нибудь нет-нет да звонил и спрашивал его… Кто звонил? С какой деревни? С какого света?

Книги. Разве не они — самые ценные экспонаты в музеях писателей? Какой гость откажет себе в любопытстве пробежать глазами по книжным корешкам, или даже открыть одну, другую… В музейной библиотеке Белова более четырех тысяч изданий 19-21 веков, и почти тысяча из них — с дарственными надписями.

Автографы еще одного «деревенщика» Валентина Распутина — отдельная песня дружбы и любви к своей земле. Открываем одну из его книжек, «На родине», разбираем мелкий почерк: «На совместной нашей с Василием Ивановичем Родине — от Вологды до холодного океана в Сибири и с доказательством нашей родственности. Да было так. В. Распутин, март 2007». Или вот — на книге своего избранного: «… на добрую память о тех временах (30 лет), когда мы жили-дружили… И еще поживем».

Они и живут. А мы приходим к ним в гости. И не хотим уходить. Потому что из гостей вдруг превращаемся в близких родственников.

За десять лет, что работает квартира-музей, здесь побывали более одиннадцати тысяч человек. Не ахти какая большая цифра, если по столичным меркам, но все — свои.