В недавно вышедшей книге «Театральный нероман» вы без желчи и язвительности говорите о том, что происходит за кулисами. Такое возможно в завистливой театральной среде?

Андрей Житинкин: Это такой привет из Булгакова. Почему «нероман»? Потому что это не мемуары в классическом понимании. Я пишу о тех, с кем работал — от суперзвезд до молодых актеров. Яковлев, Быстрицкая, Гурченко (с ней мы сделали четыре проекта), Клюев, Козаков, Домогаров, Терехова, Ширвиндт… В книге собрал уникальные фотографии из моего архива, которые никогда не публиковались. Боже мой, какой характер у Аросевой был, а какой характер у Саши Домогарова, а Рита Терехова с каким сложным характером!.. Я абсолютно принимаю любой характер актера. Я даже шучу на репетициях: если кто-нибудь что-то отмочил, говорю актерам: «О, это новая глава в моих мемуарах!». Потому что они знают, что я ничего не забываю.

Кстати, я столкнулся с тем, что эти истории интересны зрителю, они ведь не знают закулисной части. Им кажется, что актерская профессия — это фестивали, банкеты, премьеры. А это мучительный, тяжелейший труд, и я не знаю никого из звезд без комплексов.

Вот так, в тишине и в воспоминаниях я и проведу свой день рождения.

То есть никаких пышных торжеств не будет?

Андрей Житинкин: Режиссеры вечные пилигримы, мы отмечаем дни рождения в дороге или в работе. К тому же суеверны: почти никто не отмечает юбилеи, мы по определению одинокие волки. Максимум — бокал шампанского с актерами после спектакля. Дело в том, что режиссеры — люди публичные, но как раз для меня идеальный вариант — исчезнуть на природу с хорошей книгой, музыкой и немного поразмышлять.

Вы работали со множеством звезд. Кто оставил самые яркие воспоминания — Александр Ширвиндт, Людмила Гурченко?

Андрей Житинкин: С Людмилой Марковной у нас была особая история. Она с первой нашей встречи сразу заявила: «Имейте в виду, я больше одного раза режиссера не выдерживаю». А в итоге мы сделали четыре проекта. Она была перфекционисткой и самоедкой, как и я, тоже Скорпион по гороскопу. Спектакль «Бюро счастья», который мы делали вместе, — это был первый московский мюзикл. Тогда это было совершенно неожиданно: живой оркестр, никаких фонограмм, имперский балет Гедиминаса Таранды, огромный бюджет, сложная трехэтажная декорация.

Театр — это живое чувство, и никакой искусственный интеллект с его спецэффектами и аватарами не может заменить человеческих переживаний

Но это шел 98-й год, грохнул дефолт, и все спонсоры исчезли. И если бы не характер Людмилы Марковны, я думаю, что мы никогда бы не выпустили спектакль. Она сумела договориться, чтобы актеры, музыканты, артисты балета репетировали в счет будущих спектаклей бесплатно. Все они верили ее авторитету, у нее была потрясающая харизма.

Александр Ширвиндт точно каждый день встречал новой шуткой?

Андрей Житинкин: Как-то в шесть утра мне звонит некий Шурик. Я подумал: розыгрыш, положил трубку. Оказалось, это звонил Александр Анатольевич, он всегда был «жаворонком»… Я спросил: «С кем вы хотите играть?» Пока он думал, меня осенило: «Давайте с Гурченко!» Так родился спектакль «Поле битвы после победы принадлежит мародерам», где они впервые сыграли вместе на театральной сцене.

В последнее время в московских театрах опять произошла смена кадров. Малый театр это касается в меньшей степени. Но по-прежнему режиссеры руководят сразу несколькими театрами. Вы согласны, что в Москве катастрофически короткая скамейка запасных среди управленцев и худруков?

Андрей Житинкин: Сейчас у нас такая странная волна: работают в основном продюсерская или директорская модели театра. А раньше, знаете, глаза разбегались: можно было пойти вечером в театр Любимова, театры Захарова, Плучека, Гончарова… Сейчас эта скамейка пуста. Нет индивидуальностей, режиссеров, которые бы определяли целое направление, имели бы свою команду. Но я оптимист и думаю, что следующая волна будет уже режиссерская, потому что изменится время, появятся новые люди, все вернется. А еще я рад, что сейчас очень умными стали мои любимые зрители, и когда идут на спектакль, они всегда выясняют, кто режиссер, чтобы не попасть впросак, чтобы не увидеть, допустим, Гамлета или Чацкого в джинсах… Нет, они сейчас очень избирательные. Это хорошо, потому что, конечно, если втроем пойти на спектакль, это такая статья семейного бюджета…

Искусственный интеллект нам поможет?

Андрей Житинкин: В технологиях, связанных с мультимедийными эффектами, для мюзиклов, он прекрасен. Но когда все начинают что-то шептать в радиомикрофон или все происходит только на экранах, это очень грустно. Мы в пандемию так устали от этих экранов… Невероятные аншлаги потом были в театрах, потому что люди соскучились по живому общению. И как раз те режиссеры, которые злоупотребляли этими экранами, оказались в тени, потому что зритель голосовал «ногами». Он хотел не этого.

Лев Толстой говорил, что искусство — это передача чувств. Искусственный интеллект может что-то сконструировать, что-то сделать техническое, придумать спецэффекты, но он никогда не будет чувствовать, не заменит живого актера. Все эти аватары все равно производят впечатление жутковатое. А зритель все равно идет за эмоцией.

Наверняка у вас есть вечная режиссерская мечта — поставить то, что никогда еще не ставили.

Андрей Житинкин: Сейчас моя мечта — поставить моего любимого Марселя Пруста, хотя мне говорят, что это не современно. Но возьмите что-то из цикла «В поисках утраченного времени», французский фильм «Любовь Свана», там же потрясающая любовь, любовь — это самое главное.